— Эвапорит
Алебастр. Так вот чем объясняется беловатая окраска и прозрачность камней!
— Как ты думаешь, это старые камни? — нетерпеливо прервал его Ян.
С недоверчивым видом Сальвани поскреб гипс, вставив лупу в глазную впадину.
— Ну, я бы сказал… приблизительно четвертое-пятое тысячелетие до нашей эры. Но это совершенно не значит, что и надписи были сделаны тогда же. Чтобы сказать точнее, мне нужно сделать кое-какие анализы. Abbiamo il tempo?
— Думаю, есть, — сказал Ян, не дожидаясь ответа Романа. — Думаю, что у нас чертовски много времени, Маттео!
— Не ругайтесь, молодой человек, я это ненавижу! Омар, сбегай, пожалуйста, за моим чемоданчиком. И не торчите за моей спиной, как стервятники, меня это раздражает.
— Хорошо, хозяин! — повиновался Ян, согнувшись пополам. — Мы подождем снаружи, хозяин!
Выйдя на свежий воздух, Роман зажег помятую сигарету «Кэмел» без фильтра, а Ян погрузился в изучение вчерашних набросков.
Пять древних алебастровых камней, несущих непонятное послание.
— Посмотри, — внезапно сказал Ян, раскладывая листочки на плоском уступе. — Если читать традиционным способом, согласно кельтскому алфавиту, получается полная абракадабра, по той простой причине, что люди, жившие в Центральной Азии в четвертом тысячелетии до нашей эры, не могли знать кельтского языка.
— Откуда такая уверенность?
Ян задумчиво посмотрел на него:
— Ну, это само собой разумеется. Никто никогда не находил ни малейших следов кельтской экспансии на Восток до третьего века до нашей эры, а большинство известных образцов огамической письменности были обнаружены только в Великобритании и, как правило, датируются пятым веком нашей эры. А мы здесь имеем камни, которым около шести тысяч лет, с надписями, вырезанными способом, изобретенным четыре с половиной тысячи лет спустя, — заключил молодой человек, хлопая ладонью по листкам.
— Возможно, эта система письменности — делать зарубки на камнях — была изобретена здесь, затем утрачена и вновь изобретена позже, по мере развития миграции и контактов между цивилизациями.